Из лирического цикла "Ахинея"
Паноптикум
Я включаю телевизор и оказываюсь в волшебном мире. Счастливые, бодро улыбающиеся люди приобщают меня к своей радости. Секрет их оптимизма прост - нужно только купить. Что именно? Да что угодно - "Спрайт", новые удобрения, кошачью еду, контрацептивы, машину… Меня похлопывают по плечу и говорят: "Ну, ну, не жмись же… Давай… Да, купи, что тебе стоит. Купи и все будет хорошо".
Вокруг меня в новых красивых машинах едут уверенные, не ведающие никаких сомнений люди. Для них в этом мире нет неясностей. Они с азартом толкутся в магазинах. Они улыбаются. Они активны и энергичны. Но что-то здесь не так. Неуловимо присутствует ощущение чего-то фундаментально неправильного. Присмотритесь попристальнее, и увидите, что это царство роботов. Стандартные улыбки, стандартные слова. Вся жизнь построена из стандартных кирпичиков. Мнения и реакции тоже стандартны. В сущности, говорить о мнениях было бы неправильно. Мнение есть там, где присутствует способность думать. Здесь же вместо беседы, обмен информацией - как между двумя компьютерами. Нажал на клавишу, получил ответ. Если запрос выходит за рамки запрограммированного, компьютер пошлет вас подальше.
Где-то на периферии этой разноцветной толчеи и мельтешения присутствую я. Не могу отделаться от мысли, что во всем происходящем есть какая-то бессмыслица. А зачем, собственно говоря, совершается это самозабвенное вращение? Сама постановка такого вопроса в Америке говорит окружающим, что перед ними идиот. И спорить с этим трудно.
Я делаю жалкие попытки включиться в общую игру. Но как-то не получается. В смысле, что в голове почему-то настойчиво жужжит: "Господи! Да это же дурдом… Ну, что ты, в самом деле…".
Я маскируюсь. Иногда удачно, иногда не очень. Лет пятнадцать-двадцать тому назад играть участника было легче. Сейчас же постарел. Одышка мучает и полежать охота. Иногда, собравшись с силами и помахав руками, чтобы разогреться, делаю очередную вялую попытку.
-- "Да с вами я, как же иначе? Хотите, я сделаю десять приседаний? А то, хотите, я сейчас вприсядку. Что вы, братаны, да вот он, я -- весь перед вами! Смотрите, даже галстук надел". --
Не верят, паразиты. Не могу я больше входить в образ.
И жена без всякой дипломатии объясняет мне, кто я такой. Я соглашаюсь, грустно кивая головой.
И так всю жизнь. Возможно ли, что все происходящее вокруг - проявление массового сумашествия? Голос внутри меня уверенно говорит: "Да". Но проще признать, что сумашедший я, а не они. Но это бы еще куда ни шло. Сумашедший, так сумашедший. Сиди себе в сторонке на завалинке. Смирно положил руки на коленки и притоптываешь себе валенками, радостно улыбаясь пролетающим птичкам.
Нет. Не дают. Моя смирная, никому не мешающая поза раздражает. Мешает и бросает вызов. Всю мою жизнь в ней видят протест. И меня с завидным упорством приобщают к паноптикуму.
А поэтому я старательно и послушно симулирую телодвижения, которые должны сказать собратьям по разуму, что я тоже с ними, что я пою в хоре.
Удачнее всего у меня получилась маска переводчика. От меня все сразу отстали. Вспомните первомайские демонстрации. Вокруг каждой колонны обязательно суетился человек с красной повязкой на рукаве. На ней написано золотыми буквами "Распорядитель". И все ясно. Понятно, почему он бегает и машет руками, и никто не задает ему дурацких вопросов.
Вот такую повязку одел и я. Только на ней было начертано "Переводчик". И много лет никому не приходило в голову, что я на завалинке, что я их перехитрил. Иначе бы затерзали.
В России вообще народ откровенный. Увидев мою сидящую в сторонке фигуру, мне говорили просто: "Ну, ты чего, в натуре. Дурак, что ли? А ну, давай, вставай. А ну, прыгай с нами".
В Америке никто не смотрит и никто ничего не говорит. Здесь и так все ясно, потому что все запрограммировано.
Нажимаешь клавишу. На дисплее появляется надпись:
"Род занятий?"
Отвечаешь: "Продавец подгузников"
Вопрос: "Годовой доход?"
Отвечаешь: "Пятьдесят тысяч в год"
Надпись на дисплее: "Молодец, дорогой"
В моем случае все несколько иначе.
"Род занятий?"
Подумав, впечатываю: "Секьюрити оффисер"
О доходе меня даже не спрашивают. Ответ высвечивается сразу и большими буквами:
"Мудак".
Коротко и исчерпывающе ясно очерчено мое место под солнцем. Ныне и присно и во веки веков.
Светлый путь
Широкий прямой хайвей залит сильным матовым светом. Он потоками льется от возвышающейся на горизонте гигантской статуи Свободы. По автостраде со скрипом тащится телега. С равномерным стуком ударяется о трухлявую доску колесо.
Телега завалена самыми разнообразными предметами. Из-под стопки дипломов и сертификатов выглядывает зеленая газонокосилка. На микроволновую печь брошена форменная рубашка секьюрити оффисера. С нарукавной нашивки мрачно взирает на мир лысый орел. Из-под его когтей выбиваются молнии. Торчит ржавый бок автомобиля со спущенным колесом. За ним виднеется багажник сверкающего никелем роскошного белого "Кадиллака", на котором фламастером небрежно написано "Спекся, голубчик". Между машинами фикус, монитор компьютера, клетка с синим попугаем, какие-то ящики и коробки. Торчат ножки стола. Все свободное пространство завалено счетами - за электричество, за телефон, за отопление, за ренту дома. Счета от банков, счета за кредитки, счета от врачей….
Натужно дыша и налегая на упряжь, тащу телегу. Время от времени останавливаюсь и копытом дрожащей передней ноги отбрасываю со лба седую прядь. В зубах зажат окурок сигареты "Маверик".
Что-то необычное есть в этом шоссе. Местность вокруг совершенно плоская, но дорога при этом неизменно идет в гору. И еще одна странность. Телега все время подпрыгивает на ухабах и со скрипом проваливается в выбоины, хотя дорога с виду остается идеально гладкой.
Вдоль хайвея сплошной стеной стоят рекламные плакаты. Поднимаю глаза и вижу изображение роскошного ландо. За экипажем виднеются пальмы, виллы и чей-то счастливый белозубый оскал. Надпись: "Суперлотерея. Играй, чтобы выиграть. Следующим победителем будешь ТЫ". С других щитов меня убеждают купить невиданно эластичную упряжь, мазь для копыт и комбикорм "Благоухание весны". Покачиваются в воздухе разноцветные шары, под которыми рядами выстроены сверкающие автомобили.
Назойливо лезут в глаза огромные щиты вдоль дороги. Шакал с честным и мужественным взглядом крепкими пальцами ухватил себя за рукав белоснежной рубашки. Надпись: "Мы беремся за дело, засучив рукава. Адвокатская контора Хогофоко".
Скрипит телега, мерно постукивает о бетон привязанный сзади пылесос. Опять поднимаю глаза, машинально читаю: "Рокфордская ассоциация врачей - забота от всего сердца". Под надписью два серьезных волка и сострадательно улыбающаяся кобра в белой шапочке.
Откуда-то доносится сладкий радиоголос: "Господь ждет вас! Только у нас, только в объединенной евангельской церкви на Алпайн-авеню приобщитесь вы к истинной благодати. Спешите к Иисусу, жертвуйте на наше служение!"
Над хайвеем огромный экран. Там разворачивается действо сериала "Бич уоч". Прелестная блондинка с шокирующих размеров бюстом вытаскивает из пенистых волн обалделого кабана с выпученными глазами. Мускулистый загорелый герой сигает из вертолета в моторную лодку, где на него тут же набрасывается лютого вида козел.
Скрипит телега. Хвостом устало отгоняю от себя назойливо жужжащих телемаркетеров. Останавливаюсь, чтобы сплюнуть окурок. На телевизионном экране уже коммершиел. Ослепительно улыбающаяся корова протягивает мне яркую упаковку с надписью "Слабительное "Парадиз" - твой выбор".
Устало думаю: "А может скинуть с телеги "Кадиллак". Все легче будет." Из благоухающего дезодорантом и шампунем болота немигающим взглядом на меня смотрит Змей Горыныч. К лацкану строгого делового костюма приколота бирка со словами "Холком Стейт Банк". Горыныч приветливо улыбается и напоминающе помахивает зажатым в когтях контрактом о займе на покупку автомобиля.
"Ага, он тебе сейчас скинет… да так, что и копыт не останется", -- обреченно проносится в голове.
Скрипит телега. У заднего борта, пристроившись между видеомагнитофоном и тумбочкой самозабвенно играют Яшка с Алиской. Там душистое свежее сено и стрекочет сверчок.
февраль 2000 г.
Эпитафия победе
Поджав ноги, мы сидим рядышком на островке среди кромешной тьмы - я и моя жена. Мы добились того, за что боролись эти четыре года, потеряв по дороге все, кроме друг друга. Нет ни энергии, ни сил, ни желания всматриваться в воющий стылым ветром мрак, стараясь разглядеть тот крохотный огонек, который должен мерцать где-то впереди. Из ничего, с пустого места мы добились, чего хотели. Мы получили статус законных жителей этой чужой страны. В сказках добрый герой прорывается к счастливому будущему, пройдя заколдованный лес и населенные чудищами пещеры и многое другое.
И мы прорывались. Был и лес, были и пещеры. Да, мы умудрились выжить, ничего не получая и не имея никаких прав. Какой ценой? Мы подпортили отношения с друзьями, которым должны достаточно крупные (во всяком случае, для нас) суммы денег без надежды вернуть их в ближайшем будущем. Как тысячи, тысячи и тысячи других, мы уехали из своей страны, чтобы, наконец, ощутить себя людьми. Но по непостижимой иронии именно здесь мне довелось испытать самые большие унижения. Как чувствует себя человек, когда когда у него нет права на работу? Когда за работу стоимостью две тысячи долларов ему с неохотой, как бы делая одолжение, как подачку швыряют пятьсот? И это действо сопровождается проповедью, что и за это, мол, я должен быть благодарен. Свои, заработанные, приходилось буквально выпрашивать. И некуда деваться, потому что вернуться домой без чека нельзя, нужно платить за квартиру, иначе нас вместе с детьми просто вышвырнут на улицу. Как чувствует человек, когда ему говорят: "Вы, пожалуйста, не рассказывайте нам о своих проблемах. У нас и своих достаточно"? Как чувствует себя человек, когда пойти некуда? Когда американцы в принципе не в состоянии понять твоей ситуации, а наши, стоя в сторонке, в интересом наблюдают за вашими мытарствами? Как чувствует себя человек, когда в новогоднюю ночь кончается топливо и дом начинает медленно остывать? И ты сидишь и думаешь, куда же можно в такое время увезти детей, чтобы они не замерзли до утра.
Эта изощренная пытка продолжалась не один год. Ведь никого не интересует, есть у тебя деньги или нет, есть у тебя право на работу или нет. Принцип простой: "Плати". В Америке бесплатные только улыбки, за все остальное нужно платить сполна.
Как чувствует себя человек, когда, пройдя это измывательство, оказывается, что твоя профессия здесь просто не нужна? Когда мы приехали, казалось, что весь этот новый мир заполнен ярким светом. По мере того, как в своих мытарствах мы проходили одно препятствие за другим, света становилось все меньше и меньше. Пока не остался крохотный огонек, который можно рассмотреть, лишь напрягая зрение.
Сейчас по свой сути наше существование сравнимо с примитивной жизнью австралийских аборигенов. У них все силы уходили на поиски пропитания. Вехами нашего бытия стали чеки. Да, сейчас мы можем работать, но слишком большой накопился груз за тех годы, когда такого права не было. Получив чеки, мы используем эти деньги для затыкания многочисленных дыр. То есть, чеки получаются, чтобы оплачивать счета.
В процессе марша к победе постепенно иссякала нервная энергия. Сейчас я только надеюсь, что у нас хватит сил, чтобы сохранить друг друга. И круг замкнулся. Уйдя от мрачной безысходности России, мы попали в тягостную беспросветность Америки. И во мраке, как на стене дворца Валтасара могла бы появиться рука и начертать огненными буквами: "За что боролись, на то и напоролись". И послышится в темноте сдавленное хихиканье.
Тут бы уместно, с треском рванув на груди пропотевшую в заморских странствиях рубашку, с надрывом вскричать: "Прости меня, Родина!" Но куда, собственно, обращать этот вопль? Та реальность, к которой я мог бы воззвать, уже давно погрузилась в пучину, подобно торпедированному подводной лодкой пассажирскому лайнеру. Вместе с нескончаемыми беседами за кухонным столом, вместе с театрами, с веселыми друзьями-собутыльниками и поисками дефицитных книг.
Впрочем, нет, так, да не совсем. Все равно осталось чувство принадлежности, когда теленовости смотрят не только для того, чтобы узнать погоду на завстра. Осталось чувство, что там я дома, что мне не нужно спрашивать, можно ли пойти в лес или он чья-то собственность. Не нужно, потому что он принадлежит мне по праву, данному от рождения. И я рад, что в заброшенной деревушке в Тульской области есть избушка, которая наша, в которую всегда можно вернуться. Может быть, и вернусь. Может быть, кто знает?
Что же сейчас? А сейчас можно согревать друг друга своим теплом. Сейчас можно верить в вечные и банальные истины. Во что еще я верю? Точнее будет сказать, в кого. Так вот, я верю в своего самого близкого друга, в жену, которая, закусив от жалости губу, как ребенка мыла меня под душем, когда я был совсем беспомощным, -- стараясь не сделать мне больно, не коснуться переломанных ребер. Я верю в Свету - свою сильную маленькую красавицу.
